黄帝第二
黄帝即位十有五年，喜天五戴己，养正命，娱耳目，供鼻口，焦然肌色< 皮 干>黣，昏然五情爽惑。又十有五年，忧天下之不治，竭聪明，进智力， 营百姓，焦然肌色皯黣，昏然五情爽惑。黄帝乃喟然赞曰：“朕之过淫矣。 养一己其患如此，治万物其患如此。”于是放万机，舍宫寝，去直待，彻钟县。减厨膳，退而间居大庭之馆，斋心服形，三月不亲政事。昼寝而梦，游于华胥氏 之国。华胥氏之国在弇州之西，台州之北，不知斯齐国几千万里；盖非舟车足力之所及，神游而已。其国无帅长，自然而已。其民无嗜欲，自然而已。不知乐生，不知恶死，故无夭殇；不知亲己，不知疏物，故无爱憎；不知背逆，不知向顺， 故无利害：者无的爱惜，都无所畏忌。入水不溺，入火不热。斫挞无伤痛，指擿无痒。乘空如履实，寝虚若处床。云雾不硋其视，雷霆不乱其听，美恶不滑其 心，山谷不踬其步，神行而已。黄帝既寤，怡然自得，召天老、力牧、太山稽，告之，曰：“朕闲居三月，斋心服形，思有以养身治物之道，弗获其术。疲而睡，所梦若此。今知至道不可以情求矣。朕知之矣！朕得之矣！而不能以告若矣。” 又二十有八年，天下大治，几若华胥氏之国，而帝登假，百姓号之，二百余年不辍。
列姑射山在海河洲中，山上有神人焉，吸风饮露，不食五谷；心如渊泉，形如处女；不偎不爱，仙圣为之臣；不畏不怒，愿悫为之使；不施不惠，而物自足；不聚不敛，而已无愆。阴阳常调，日月常明，四时常若，风雨常均，字育常时， 年谷常丰；而土无札伤，人无夭恶，物无疵厉，鬼无灵响焉。
列子师老商氏，友伯高子，进二子之道，乘风而归。尹生闻之，从列子居， 数月不省舍。因间请蕲其术者，十反而十不告。尹生怼而请辞，列子又不命。尹生退，数月，意不已，又往从之。列子曰：“汝何去来之频？”尹生曰：“曩章 戴有请于子，子不我告，固有憾于子。今复脱然，是以又来。”列子曰：“嚷吾以汝为达，今汝之鄙至此乎。姬！将告汝所学于夫子者矣。自吾之事夫子友若人 也，三年之后，心不敢念是非，口不敢言利害，始得夫子一眄而已。五年之后，心庚念是非，口庚言利害，夫子始一解颜而笑。七年之后，从心之所念，念庚无是非；从口之所言，庚无利害，夫子始一引吾并席而坐。九年之后，横心之所念，横口之所言，亦不知我之是非利害欤，亦不知彼之是非利害欤；亦不知夫子之为 我师，若人之为我友：内外进矣。而后眼如耳，耳如鼻，鼻如口，无不同也。心凝形释骨肉都融；不觉形之所倚，足之所履，随风东西，犹木叶干壳。竟不知风 乘我邪？我乘风乎？今女居先生之门，曾未浃时，而怼憾者再三。女之片体将气所不受，汝之一节将地所不载。履虚乘风，其可几乎？”尹生甚怍，屏息良久， 不敢复言。
列子问关尹曰：“至人潜行不空，蹈火不热，行乎万物之上而不栗。请问何 以至于此？”关尹曰：“是纯气之守也，非智巧果敢之列。姬！鱼语女。凡有貌像声色者，皆物也。物与物何以相远也？夫奚足以至乎先？是色而已。则物之造 乎不形，而止乎无所化。夫得是而穷之者，得而正焉？彼将处乎不深之度，而藏乎无端之纪，游乎万物之所终始。壹其性，养其气，含其德，以通乎物之所造。 夫若是者，其天守全，其神无郤，物奚自入焉？夫醉者之坠于车也，虽疾不死。骨节与人同，而犯害与人异，其神全也。乘亦弗知也，坠亦弗知也。死生惊惧不 入乎其胸，是故忤物而不慑。彼得全于酒而犹若是，而况得全于天乎？圣人藏于天，故物莫之能伤也。”
列御寇为伯昏无人射，引之盈贯，措杯水其肘上，发之，镝矢复沓，方矢复寓。当是时也，犹象人也。伯昏无人曰：“是射之射，非不射之射也。当与汝登高山，履危石，临百仞之渊，背逡巡，足二分垂在外。揖御寇而进之。御寇伏地，汗流至踵。伯昏无人曰：“夫至人者，上窥青天，下潜黄泉，挥斥八极。神气不 变。今汝怵然有恂目之志，尔于中也殆矣夫！”
范氏有子曰子华，善养私名，举国服之；有宠于晋君，不仕而居三卿之右。 目所偏视，晋国爵之；口所偏肥，晋国黜之。游其庭者侔于朝。子华使其侠客以智鄙相攻，疆弱相凌。虽伤破于前，不用介意。终日夜以此为戏乐，国殆成俗。 禾生、子伯、范氏之上客。出行，经坰外，宿于田更商丘开之舍。中夜，禾生、子伯二人相与言子华之名势，能使存者亡，亡者存；富者贫，贫者富。商丘开先 窘于饥寒，潜于牖北听之。因假粮荷畚之子华之门。子华之门徒皆世族也，缟衣乘轩，缓步阔视。顾见商丘开年老力弱，面目黎黑，衣冠不检，莫不眲之。既 而狎侮欺诒，扌党挨扌冘，亡所不为。商丘开常无愠容，而诸客之技单，惫于戏笑。遂与商丘开俱乘高台，于众中漫言曰：“有能自投下者赏百金。”众皆竞应。商丘开以为信然，遂先投下，形若飞鸟，扬于地，<骨几>骨于为。范氏之党以为偶然，未讵怪也。因复指河曲之淫隈曰：“彼中有宝珠，泳可得也。” 商丘开复从而泳之，既出，果得珠焉。众昉同疑。子华昉令豫肉食衣帛之次。俄而范氏之藏大火。子华曰：“若能入火取绵者，从所得多少赏若。”商丘开往无 难色，入火往还，埃不漫，身不焦。范氏之党以为有道，乃共谢之曰：“吾不知子之有道而诞子，吾不知子之神人而辱子。子其愚我也，子其聋我也，子其盲我 也，敢问其道。”商丘开曰：‘吾亡道。虽吾之心，亦不知所以。虽然，有一于此，试与子言之。嚷子二客之宿吾舍也，闻誉范氏之势，能使存者亡，亡者存； 富者贫，贫者富。吾诚之无二心，故不远而来。及来，以子党之言皆实也，唯恐诚之之不至，行之之不及，不知形体之所措，利害之所存也。心一而已。物亡迕 者，如斯而已。今昉知子党之诞我，我内藏猜虑，外矜观听，追幸昔日之不焦溺也，怛然内热。惕然震悸矣。水火岂复可近哉？”自此之后，范氏门徒路遇乞儿 马医，弗敢辱也，必下车而揖之，宰我闻之，以告仲尼。仲尼曰：’汝弗知乎？夫至信之人，可以感物也。动天地，感鬼神，横六合，而无逆者，岂但履危险， 入水火而已哉？商丘开信伪物犹不逆，况彼我皆诚哉？小子识之！”
周宣王文牧正有役人梁鸯者，能养野禽兽，委食于园庭之内，虽虎狼雕鹗之 类，无不柔驯者。雄雌在前，孳尾成群，异类杂居，不相搏噬也。王虑其术终于其身，令毛丘园传之。梁鸯曰：“鸯，贱役也，何术以告尔？惧王之谓隐于尔也，且一言我养虎之法。凡顺之则喜，逆之则怒，此有血气者之性也。然喜怒岂妄发 哉？皆逆之所犯也。夫食虎者，不敢以生物与之，为其杀之之怒也；不敢以全物与之，为其碎之之怒也。时其饥饱，达其怒心。虎之与人异类，而媚养己者，顺 也；故其杀之，逆也。然则吾岂敢逆之使怒哉？亦不顺之使喜也。夫喜之复也必怒，怒之复也常喜，皆不中也。今吾心无逆顺者也，则鸟兽之视吾，犹其侪也。 故游吾园者，不思高林旷泽；寝吾庭者，不愿深山幽谷，理使然也。”
颜回问乎仲尼曰：“吾尝济乎觞深之渊矣，津人操舟若神。吾问焉，曰：‘ 操舟可学邪？’曰：‘可；能游者可教也，善游者数能。乃若夫没人，则未尝见舟而谡操之者也。’吾问焉，而不告。敢问何谓也？”仲尼曰：‘讠医！吾与若 玩其文也久矣，而未达其实，而固且道与。能游者可救也，轻水也；善游者文数能也，忘水也。乃若夫没人之未尝见舟也而谡操之也，彼视渊若陵，视舟之覆犹 其车郤也。覆郤万物方陈乎前而不得入其舍。恶往而不暇？以瓦抠者巧，以钩抠者惮，以黄金钩抠者惮。巧一也，而有所矜，则重外也。凡重外者拙内。”
孔子观于吕梁，悬水三十仞，流沫三十里，鼋鼍鱼鳖之所不能游也。见一丈 夫游之，以为有苦而欲死者也，使弟子并流而承之。数百步而出，被发行歌，而游于棠行。孔子从而问之，曰：“吕梁悬水三十仞，流沫三十里，鼋鼍鱼鳖所不能游，向吾见子道之，以为有苦而欲死者，使弟子并流将承子。子出而被发行歌，吾以子为鬼也。察子，则人也。请问蹈水有道乎？”曰：“亡，吾无道。吾始乎 故，长乎性，成乎命，与齐俱入，与汨偕出。从水之道而不为私焉，此吾所以道之也。”孔子曰：“何谓始乎故，长乎性，成乎命也？”曰：“吾生于陵安于陵， 故也；长于水而安于水，性也；不知吾所以然而然，命也。”
仲尼适楚，出于林中，见佝偻者承蜩，犹掇之也。仲尼曰：“子巧乎！有道 邪？”曰：“我有道也。五六月，累垸二而不坠，则失者锱铢；累三而不坠，则失者十一；累五而不坠，犹掇之也。吾处也，若橛株驹，吾执臂若槁木之枝。虽 天地之大，万物之多，而唯蜩翼之知。吾不反不侧，不以万物易蜩之翼，何为而不得？”孔子顾谓弟子曰：“用志不分，乃凝于神。其佝偻丈人之谓乎！”丈人 曰：“汝逢衣徒也，亦何知问是乎？修汝所以，而后载言其上。”
海上之人有好沤鸟者，每旦之海上，从沤鸟游，沤鸟之至者百住而不止。其 父曰：“吾闻沤鸟皆从汝游，汝取来，吾玩之。”明日之海上，沤鸟舞而不下也。 故曰：至言去言，至为无为；齐智之所知，则浅矣。
赵襄子率徒十万，狩于中山，藉仍燔林，扇赫百里，有一人从石壁中出，随 烟烬上下，众谓鬼物。火过，徐行而出，若无所经涉者，襄子怪而留之，徐而察之：形色七窍，人也；气息音声，人也。问奚道而处石？奚道而入火？其人曰： “奚物而谓石？奚物而谓火？”襄子曰：“而向之所出者，石也；而向之所涉者，火也。”其人曰：“不知也。”魏文侯闻之，问子夏曰：“彼何人哉？” 子夏 曰：“以商所闻夫子之言，和者大同于物，物无得伤阂者，游金石，蹈水火，皆可也。”文侯曰：“吾子奚不为之？”子夏曰：“刳心去智，商未之能。虽然， 试语之有暇矣。”文侯曰：“夫子奚不为之？”子夏曰：“夫子能之而能不为者也。”文侯大说。
有神巫自齐来处于郑，命曰季咸，知人死生、存亡、祸福、寿夭，期以岁、月、旬、日如神。郑人见之，皆避而走。列子见之而心醉，而归以告壶丘子，曰： “始吾以夫子之道为至矣，则又有至焉者矣。”壶子曰：“吾与汝无其文，未既 其实，而固得道与？众雌而无雄，而又奚卵焉？而以道与世抗，必信矣，夫故使人得而相汝。尝试与来，以予示之。”明日，列子与之见壶子。出而谓列子曰： “嘻！子之先生死矣，弗活矣，不可以旬数矣。吾见怪焉，见湿灰焉。”列子入， 涕泣沾襟，以告壶子。壶子曰：“向吾示之以地文，罪乎不誫不止，是殆见吾杜德几也。尝又与来！”明日，又与之见壶子，出而谓列子曰：“幸矣，子之先 生遇我也，有瘳矣。灰然有生矣，吾见杜权矣。”列子入告壶子。壶子曰：“向吾示之以天壤，名实不入，而机发于踵，此为杜权。是殆见吾善者几也。尝又与来！”明日，又与之见壶子，出而谓列子曰：“子之先生坐不斋，吾无得而相焉。试斋，将且复相之。”列子入告壶子。壶子曰：“向吾示之以太冲莫朕，是殆见 吾衡气几也。鲵旋之潘为渊，止水之潘为渊，流水之潘为渊，滥水之潘为渊，沃水之潘为渊，氿水之潘为渊，雍水之潘为渊，汧水之潘为渊，肥水之潘为渊， 是为九渊焉。尝又与来！”明日，又与之见壶子。立未定，自失而走。壶子曰： “追之！”列子追之而不及，反以报壶子，曰：“已灭矣，已失矣，吾不及也。” 壶子曰：”向吾示之以未始出吾宗。吾与之虚而猗移，不知其谁何，因以为茅靡，因以为波流，故逃也。”然后列子自以为未始学而归，三年不出，为其妻爨，食 犭希如食人，于事无亲，雕彖复朴，块然独以其形立；忄分然而封戎，壹以是终。
子列子之齐，中道而反，遇伯昏瞀人。伯昏瞀人曰：“奚方而反？”曰：“ 吾惊焉。”“恶乎惊？”“吾食于十浆，而五浆先馈。”伯昏瞀人曰：“右是， 则汝何为惊已？”曰：“夫内诚不解，形谍成光，以外镇人心，使人轻乎贵老，而敕其所患。夫浆人特为食羹之货，多余之赢；其为利也薄，其为权也轻，而犹 若是。而况万乘之主，身劳于国，而智尽于事；彼将任我以事，而效我以功，吾是以惊。”伯昏瞀人曰：“善哉观乎！汝处己，人将保汝矣。”无几何而往，则 户外之屦满矣。伯昏瞀人北面而立，敦杖蹙之乎颐，立有间，不言而出。宾者以告列子。列子提履徒跣而走，暨乎门，问曰：“先生既来，曾不废药乎？”曰： “已矣。吾固告汝曰：，人将保汝，果保汝矣。非汝能使人保汝，而汝不能使人无汝保也，而焉用之感也？感豫出异。且必有感也，摇而本身，又无谓也。与汝 游者，莫汝告也。彼所小言，尽人毒也。莫觉莫悟，何相孰也。”
杨朱南之沛，老聃西游于秦。邀于郊。至梁而遇老子。老子中道仰天而叹曰： “始以汝为可教，今不可教也。”杨朱不答。至舍，进涫漱巾栉，脱履户外，膝行而前，曰：“向者夫子仰天而叹曰：‘始以汝为可教，今不可教。’弟子欲请 夫子辞，行不闲，是以不敢。今夫子闲矣，请问其过。”老子曰：“而睢睢而盱盱，而谁与居？大白若辱，盛德若不足。”杨朱蹴然变容曰：“敬闻命矣！”其 往也，舍迎将家，公执席，妻执巾栉，舍者避席，炀者避灶。其反也，舍者与之争席矣。
杨朱过宋，东之于逆旅。逆旅人有妾二人，其一人美，其一人恶；恶乾贵而 美者贱。杨子问其故。逆旅小子对曰：“其美者自美，吾不知其美也；其恶者自 恶，吾不知其恶也。”杨子曰：“弟子记之！行贤而去自贤之行，安往而不爱哉！ ”
天下有常胜之道，有不常胜之道。常胜之道曰柔，常不胜之道曰强。二者亦 知。而人未之知。故上古之言：强，先不己若者；柔，先出于己者。先不己若者，至于若己，则殆矣。先出于己者，亡所殆矣。以此胜一身若徒，以此任天下若徒，谓不胜而自胜，不任而自任也。粥子曰：“欲刚，必以柔守之；欲强，必以弱保 之。积于柔必刚，积于弱必强。观其所积，以知祸福之乡。强胜不若己，至于若己者刚；柔胜出于己者，其力不可量。”老聃曰：“兵强则灭。木强则折。柔弱 者生之徒，坚强者死之徒。”
状不必童而智童；智不必童而状童。圣人取童智而遗童状，众人近童状而疏 童智。状与我童者，近而爱之；状与我异者，疏而畏之。有七尺之骸，手足之异，戴发含齿，倚而趣者，谓之人；而人未必无兽心。虽有兽心，以状而见亲矣。傅 翼翼戴角，分牙布爪，仰飞伏走，谓之禽兽；而禽兽未必无人心。虽有人心，以状而见疏矣。庖牺氏、女娲氏、神农氏、夏后氏，蛇身人面，牛首虎鼻：此有非 人之状，而有大圣之德。夏桀、殷纣、鲁桓、楚穆，状貌七窍，皆同于人，而有禽兽之心。而众人守一状以求至智，未可几也。?频塾胙椎壅接谮嫒埃锜 堋㈩肌⒗恰⒈⒓豸区>、虎为前驱，雕、鹖、鹰、鸢为旗帜，此以力使禽兽者 也。尧使夔典乐，击石拊石，百兽率舞；箫韶九成，凤皇来仪，此以声致禽兽者也。然则禽兽之心，奚为异人？形音与人异，而不知接之之道焉。圣人无所不知，无所不通，故得引而使之焉。禽兽之智有自然与人童者，其齐欲摄生，亦不假智 于人也。牝牡相偶，母子相亲，避平依险，违寒就温；居则有群，行则有列；小者居内，壮者居外；饮则相携，食则鸣群。太古之时，则与人同处，与人并行。 帝王之时，始惊骇散乱矣。逮于末世，隐伏逃窜，以避患害。今东方介氏之国，其国人数数解六畜之语者，盖偏知之所得，太古神圣之人，备知万物情态，悉解 异类音声。会而聚之，训而受之，同于人民。故先会鬼神魑魅，次达八方人民，末聚禽兽虫蛾。言血气之类心智不殊远也。神圣知其如此，故其所教训者无所遗 逸焉。
宋有狙公者，爱狙；养之成群，能解狙之意；狙亦得公之心。损其家口，充 狙之欲。俄而匮焉，将限其食。恐众狙之不驯于己也，先诳之曰：“与若芧，朝三而暮四，足乎？”众狙皆起而怒。俄而曰：“与若芧，朝三而暮四，足乎？” 众狙皆伏而喜。物之以能鄙相笼，皆犹此也。圣人以智笼群愚，亦犹狙公之以智笼众狙也。名实不亏，使其喜怒哉。
纪渻子为周宣王养斗鸡，十日而问：“鸡可斗已乎？”曰：“未也，方虚 骄而恃气。”十日又问。曰：“未也，犹应影响。”十日又问。曰：“未也，犹 疾视而盛气。：十日又问。曰：“几矣。鸡虽有鸣者，已无变矣。望之似木鸡矣， 其德全矣。异鸡无敢应者，反走耳。”
惠盎见宋康王。康王蹀足謦欬，疾言曰：“寡人之所说者，勇有力也，不说 为仁义者也。客将何以教寡人？”惠盎对曰：“臣有道于此，使人虽勇，刺之不入；虽有力，击之弗中。大王独无意邪？”宋王曰：“善；此寡人之所欲闻也。” 惠盎曰：“夫刺之不入，击之不中，此犹辱也。臣有道于此，使人虽有勇，弗敢 刺；虽有力，弗敢击。夫弗敢，非无其志也。臣有道于此，使人本无其志也。夫无其志也，未有爱利之心也。臣有道于此，使天下丈夫女子莫不驩然皆欲爱利之。此其贤于勇有力也，四累之上也。大王独无意邪？”宋王曰：“此寡人之所欲得 也。”惠盎对曰：“孔墨是已。孔丘墨翟无地而为君，无官而为长；天下丈夫女子莫不延颈举踵而愿安利之。今大王，万乘之主也；诚有其志，则四竟之内，皆 得其利矣。其贤于孔墨也远矣。”宋王无以应。惠盎趋而出。宋王谓左右曰：“ 辩矣，客之以说服寡人也！”
II. ЖЕЛТЫЙ ВЛАДЫКА
Десять и еще пять лет восседал на царском престоле Желтый Владыка, и
ему доставляло удовольствие знать, что весь мир был в его власти. Он "брал
от жизни все", тешил свое зрение и слух, искал наслаждений для обоняния и
вкуса, пока от непрестанных увеселений кожа его не высохла, а пять органов
чувств не притупились окончательно. В последующие пятнадцать лет он был
озабочен лишь беспорядками в Поднебесной и посвятил свое зрение и слух, свои
знания и способности управлению народом. Однако кожа на нем еще больше
иссохлась, а его органы чувств совсем расстроились.
Тогда Желтый Владыка сокрушенно вздохнул и сказал:
-- О, сколь велики мои заблуждения! Заботиться только о себе -- это
порок. Но заботиться только о других -- порок не меньший!
Тут он забросил все свои царские дела, покинул дворец, распустил свиту,
упразднил свой оркестр с колоколами и барабанами и отказался от изысканных
кушаний, а сам стал жить в праздности в хижине, очищая свое сердце и тело.
Вот так он прожил три месяца, ни разу не вспомнив о своих обязанностях
государя.
Однажды, когда он заснул днем, ему привиделось, что он попал в страну
Хуасюй [10]. Страна эта лежала на запад от области Яньчжоу и на север от
области Тайчжоу, а в скольких миллионах ли от Срединного царства --
неведомо. До нее нельзя добраться ни на лодке, ни на телеге, ни пешком.
Странствовать там можно лишь в мыслях. В этой стране нет ни начальников, ни
старших и все устраивается само собой. В людях нет ни жадности, ни похоти, и
каждый живет сам по себе. Люди там не радуются жизни и не боятся смерти, и
поэтому никто не умирает прежде срока. Они не знают, что такое ставить себя
выше других, и поэтому им неведомы любовь и ненависть. Они не знают, что
такое угождать или вредить другим, соглашаться с другими или идти наперекор
чужой воле, поэтому они не ведают ни выгод, ни убытков. В мире нет ничего,
что вызывало бы в них недовольство или сожаление, ничего, что страшило бы их
или заставляло завидовать. Они ходят по воде -- и не тонут, ступают по огню
-- и не горят. Ударишь их -- и на них не появятся раны. Ущипнешь их -- и на
их коже не останется следа. Они ходят по воздуху, как по суше, спят в
пустоте, точно в постели. Облака и туманы не мешают им смотреть, раскаты
грома не мешают слушать, красота и уродство не смущают их сердца,
горы и ущелья не утомляют их ноги, ибо они странствуют всюду душой.
Когда Желтый Владыка проснулся, он был очень рад тому, что снова
вернулся к своей жизни. Позвал он своих советников Тяньлао, Лиму и Тайшань
Цзи и сказал им:
-- Я прожил в праздности три месяца, очищая свое сердце, и тело, желая
понять, как нужно владеть собой и управлять другими, но успеха так и не
добился. Устав, я заснул, и вот что я увидел во сне. Теперь я знаю, что
Верховный Путь нельзя постичь посредством чувств. Я знаю его, я его обрел,
но я не могу рассказать вам о нем.
Прошло еще двадцать лет, в продолжение которых Поднебесная управлялась
так же хорошо, как и в стране Хуасюй, и Желтый Владыка вознесся на небеса. А
люди не переставали оплакивать его в течение двух столетий.
Гора Гуешань стоит на островах, там, где Желтая Река впадает в Океан.
На этой горе живет Божественный человек. Он вдыхает ветер, пьет росу и не
ест злаков. Его сердце -- как бездонный источник, его внешность -- как у
юной девушки. Он не ведает ни милости, ни любви, но небожители и мудрецы
рады быть его советниками. Он не внушает страха, никогда не сердится, но
люди способные и добросовестные рады быть его посланниками. В них нет
щедрости и доброты -- а другие всего имеют в достатке. Он ничего не собирает
и не делает запасов, но ни в чем не нуждается. Там силы Инь и Ян всегда
пребывают в согласии, солнце и луна всегда светят в положенное время, четыре
времени года исправно сменяют друг друга, равномерно дуют ветры и идут
дожди, своевременно взрастает все живое, урожай всегда обилен, а в округе не
бывает мора, не умирают преждевременно люди, не болеют животные, а души
умерших не доставляют беспокойства живым.
Учителем Ле-цзы был Старый Шан, а другом -- Богао-цзы. Ле-цзы
досконально перенял искусство обоих и возвратился домой, оседлав ветер.
Услышал о нем Инь Шэн, присоединился к его ученикам и в течение нескольких
месяцев не искал себе пристанища[11]. Десять раз, когда Ле-цзы отдыхал от
своих дел, он просил его открыть свои секреты, и каждый раз Ле-цзы отсылал
его обратно, ничего ему не сказав. Инь Шэн обиделся и попросил разрешения
уехать. Ле-цзы не стал возражать.
Прошло несколько месяцев, Инь Шэн не отказался от своих намерений и
снова пришел к Ле-цзы.
-- Почему ты столько раз приходишь и уходишь? -- спросил его Ле-цзы.
-- Не так давно я обращался к вам с просьбой, а вы не удостоили меня
ответом. Тогда я обиделся на вас, но ныне обида прошла, и вот я опять здесь,
-- ответил Инь Шэн.
-- Я считал тебя проницательным, а ты, я вижу, ничего не понимаешь! Ну
хорошо, я расскажу тебе, чему я научился у моего учителя. Спустя три года
после того, как я начал учиться у моего учителя и подружился с одним
человеком, мое сердце уже не занимали мысли о "правильном" и "неправильном",
мои уста более не говорили о пользе и вреде, и, тогда учитель впервые
посмотрел в мою сторону. Спустя пять лет в моем сердце снова появились мысли
о правильном и неправильном, а мои уста вновь заговорили о пользе и вреде --
и тогда учитель впервые мне улыбнулся. Спустя семь лет я уже не прилагал к
своим мыслям понятия правильного и неправильного и говорил все, что
приходило на ум, не задумываясь о пользе и вреде. Тогда учитель впервые
предложил мне сесть рядом с собой. Спустя девять лет я принимал свободно
все, что появлялось в моем сердце, и говорил свободно все, что приходило на
ум, не зная, правильно это или неправильно, полезно или вредно, и даже не
помня, кто мой учитель и мой друг. Тогда, когда я дошел до предела всего,
что было внутри и вовне меня, мое зрение стало подобным моему слуху, мой
слух -- подобным моему обонянию, мое обоняние -- подобным вкусовым
ощущениям. Мое сознание стало собранным воедино, а тело -- расслабленным,
плоть и кости срослись воедино, я не замечал, на что я опираюсь и где
ступают мои ноги, я скитался вместе с ветром на запад и на восток, подобно
листку, сорванному с дерева, или высохшей мякине, и даже не знал, ветер ли
гонит меня, или я подгоняю ветер. А теперь ты захотел стать моим учеником и,
не пробыв со мной и одного года, уже обижаешься на меня. А ведь ветер не
поднимет в воздух и частицы твоего тела, земля не удержит и одного сустава
на твоем пальце. Как же ты собираешься ходить по воздуху и скитаться вместе
с ветром?
Тут Инь Шэн устыдился так, что долго даже вздохнуть не осмеливался.
Больше он не подходил с расспросами к Ле-цзы.
Учитель Ле-цзы спросил у Гуань-иня: "Высший человек идет под водой -- и
не захлебывается, ступает по огню -- и не обжигается, воспаряет над всем
миром -- и не пугается. Позвольте спросить, как этого добиться?"
-- Этого добиваются не знаниями и ловкостью, а сохраняя чистоту
жизненной силы, -- ответил Гуань-инь. -- Присядь, я расскажу тебе. Все, что
обладает формой и образом, звучанием и цветом, -- это вещи. Чем же
отличаются друг от друга вещи и чем превосходят они друг друга? Формой и
цветом -- только и всего! Ведь вещи рождаются в Бесформенном и возвращаются
в Неизменное. Какие могут быть преграды тому, кто это постиг? Такой человек
пребывает в Неисчерпаемом и хоронит себя в Беспредельном, странствует у
конца и начала всех вещей. Он бережет цельность своей природы, пестует свой
дух и приводит к согласию свои жизненные силы, дабы быть заодно с творением
всего сущего. Небесное в нем сберегается в целости, духовное в нем не терпит
ущерба. Как же могут задеть его внешние вещи?
Вот и пьяный, упавший с повозки, может удариться сильно, а до смерти не
убьется. Тело у него такое же, как у других, а ушибется он по-особому --
ведь дух его целостен. Он не знал, что едет в повозке, и не знал, что
свалился с нее, мечты о жизни и страх смерти не гнездились в его груди, и
вот он, столкнувшись с каким-либо предметом, не ведает страха. Если человек
может стать таким целостным от вина, то насколько же целостнее может он
стать благодаря Небу? Мудрый хоронит себя в небесном, и потому ничто не
может ему повредить [12].
Ле Юйкоу показывал Бохуню-Безвестному свое искусство стрельбы из лука:
натянул тетиву, поставил на локоть кубок с водой, пустил стрелу, а потом, не
дожидаясь, когда она долетит до цели, пустил и вторую, и третью. И все это
время стоял не шелохнувшись, точно истукан.
-- Это мастерство стрельбы при стрельбе, а не стрельба без стрельбы, --
сказал Бохунь-Безвестный. -- А смог бы ты стрелять, если бы взошел со мной
на скалу и встал на камень, нависший над пропастью в тысячу саженей?
Тут Безвестный взошел на высокую скалу, встал на камень, нависший над
пропастью в тысячу саженей, повернулся и отступил назад так, что ступни его
до половины оказались над пропастью, а потом подозвал к себе Ле Юйкоу. Тот
же, обливаясь холодным потом, упал на землю и закрыл лицо руками.
-- У высшего человека, -- сказал Безвестный, -- дух не ведает смущения,
даже если он воспаряет в голубое небо, опускается в мировую бездну или
улетает к дальним пределам земли. А тебе сейчас хочется зажмуриться от
страха. Искусство твое немногого стоит! [13]
В роду Фань был человек по имени Цзыхуа, который любил привлекать к
себе удалых людей, и его боялись в целом царстве. Он был любимцем правителя
Цзинь и, хотя должности при дворе не имел, сидел справа от Трех Советников
[14]. Всякий, кого он удостаивал благосклонного взора, получал знатный титул
и удел, а те, кого он по собственной прихоти оговаривал, лишались всех чинов
и званий. В его доме толпилось не меньше просителей, чем в царском дворце.
Цзыхуа позволял самым сильным и смелым людям в его свите обижать слабых и
робких. Даже если кому-нибудь в его присутствии наносили увечье, он не
обращал внимания. Так он развлекался днями и ночами, и все жители царства
уже привыкли к этому.
Однажды первые удальцы семейства Фань -- Хэшэн и Цзыбо -- отправились
за город и заночевали в доме старого крестьянина Кая с горы Шанцю. До
глубокой ночи Хэшэн и Цзыбо говорили о славе и могуществе Цзыхуа, который,
дескать, может убить или подарить жизнь, озолотить или разорить по своей
прихоти. Кай был бедный человек, вечно страдавший от голода и холода.
Притаившись у северного окна, он подслушивал разговор гостей. Воодушевленный
услышанным, он собрал еду, положил ее в корзинку и отправился к воротам
Цзыхуа.
А в свите Цзыхуа состояли родовитейшие люди царства. Одетые в белый
шелк, они разъезжали в колесницах с высоким передком или прохаживались по
улице, поглядывая на прохожих. Увидев Кая с горы Шанцю, старого и немощного,
с обветренным лицом и в ветхой одежде, они отнеслись к нему с презрением,
стали толкать и бить его, похлопывать по спине, оскорблять и насмехаться над
ним. А Кай не обращал на их издевательства никакого внимания, и удальцы в
конце концов исчерпали свое остроумие. Тогда они привели Кая на вершину
башни, и один из них сказал в шутку:
-- Кто бросится вниз, получит сотню золотых!
Все сделали вид, что поверили этому, а Кай, принявший все всерьез,
поспешил прыгнуть первым. Он опустился на землю, словно парящая птица,
ничего не повредив себе.
Люди Цзыхуа решили, что ему просто повезло, и не слишком удивились
такому счастливому падению. Но, чтобы еще раз испытать его, кто-то указал на
глубокий омут в излучине реки и сказал:
-- Там на дне есть драгоценная жемчужина, кто туда нырнет, сможет
достать ее.
Кай тут же бросился в воду, и, когда он снова вынырнул на поверхность,
в руке он держал жемчужину. Тут впервые люди Цзыхуа призадумались, а сам
Цзыхуа пожаловал ему вместе с другими шелк и мясо.
Внезапно в сокровищнице Фаней вспыхнул пожар. "Если сумеешь войти в
сокровищницу и спасти мой шелк, отдам тебе все, что вынесешь!" -- крикнул
Цзыхуа Каю.
Тут Кай без колебания направился к сокровищнице, исчез в пламени, а
некоторое время спустя вышел из него целым и невредимым, даже сажа не
оставила на нем следов.
Тут все решили, что Кай владеет Путем, и стали просить у него прощения.
-- Мы не ведали, что вы обладаете Путем, и потому смеялись над вами, --
сказали ему люди Цзыхуа. -- Как глупы, как глухи, как слепы мы были!
Позвольте же спросить у вас, в чем ваш секрет?
-- Никакого Пути у меня нет, -- отвечал Кай, -- Я и сам не знаю, как
это все у меня получилось. Но все же попробую вам кое-что рассказать. Не так
давно я слышал, как двое из вас, остановившись на ночлег в моем доме,
расхваливали славу и могущество Цзыхуа, который якобы может убить или
подарить жизнь, озолотить или разорить по своей прихоти. Я верил этому всем
сердцем, и вот почему я оказался здесь, а долгий путь показался мне
коротким. Когда я пришел сюда, я думал, что все, о чем говорят здесь, --
правда, и я боялся только, что вера моя будет недостаточно крепка. Я не
знал, куда направляюсь, не ведал, где для меня польза, а где вред. Я просто
сосредоточился на одном -- вот почему для меня не существовало никаких
преград. Но теперь, когда я знаю, что вы смеялись надо мной, во мне
зародились тревоги и подозрения, хотя я стараюсь казаться спокойным.
Оглядываясь назад, я могу считать, что для меня было большой удачей не
утонуть и не сгореть заживо. Но посмею ли я снова броситься в воду или в
огонь?
С тех пор удальцы Цзыхуа, встретив на дороге нищего или коновала, не
осмеливались обижать их и даже выходили из коляски, чтобы поклониться им.
Услышал об этой истории Цзай Во и рассказал ее Конфуцию.
-- А ты разве не знал? -- ответил Конфуций. -- Человек с безупречной
верой способен подчинить своей воле все вещи. Он движет небо и землю,
заставляет откликаться духов, охватывает собою вселенную и нигде не
встречает преграды. Неужели ты думаешь, что он может только проходить через
огонь и воду? Ничто не мешало Каю, даже когда он поверил в ложь. Тем более
ничто не помешает ему, когда с ним будут искренни! Запомни это, юноша!
У конюшего чжоуского царя Сюаня был раб по имени Лян Ян, который был
искусен в обращении со зверями и птицами. Он собирал их и держал у себя во
дворе и умел укрощать самого свирепого хищника -- вояка, тигра или орла. При
нем самцы и самки сбивались в стаи, спариваясь без опаски; разные животные
жили вместе и никогда не прогоняли и не кусали друг друга. Государь не
хотел, чтобы искусство Лян Яна умерло вместе с ним, и приказал Мао Цююаню
стать его учеником.
Лян Ян сказал Мао Цююаню:
-- Какому искусству могу я, презренный раб, научить вас? Но я боюсь,
что государь скажет, что я скрываю от вас свои секреты, а потому позвольте
мне рассказать вам о том, как приручать тигров. Вообще говоря, в природе
всего живого быть довольным, когда вам угождают, и сердиться, когда вам
перечат. Однако же нельзя думать, что довольство и гнев возникают по чистому
произволу. Зверь гневается, лишь когда идут против его желаний. Кормя тигра,
я не решаюсь давать ему живого зверя, ибо он впадет в ярость, убивая его. Я
не даю ему и целую тушу, ибо он впадет в ярость, разрывая ее на части. Я
слежу за тем, голоден тигр или сыт, и постигаю причины его раздраженности.
Хотя тигры совсем не похожи на людей, но если они ласкаются к человеку, то
это потому, что человек угождает ему, а если он бросается на человека, то
это потому, что человек идет ему наперекор. А если так, то могу ли я гневать
их, идя наперекор их желаниям? Но я и не потворствую им во всем. Ибо когда
радость достигает предела, она сменяется гневом, а когда достигает своего
предела гнев, нас вновь охватывает радость, ибо в нашей душе нет равновесия.
А поскольку в своем сердце я никому не угождаю и не перечу, звери и птицы
принимают меня за своего. И потому нет ничего удивительного в том, что они
спокойно гуляют по моему двору, не вспоминая о лесной чаще и пустынной
равнине, а когда они мирно спят в моем дворе, им не снятся высокие горы и
глубокие ущелья.
Янь Хой сказал Конфуцию: "Однажды я переправлялся через глубокий поток
Шаншэнь, и перевозчик управлял лодкой, словно всемогущий Бог. Я спросил его:
"Можно ли научиться управлять лодкой?" "Можно, -- ответил он. -- Это легко
может сделать хороший пловец, а если он к тому же и ныряльщик, то научится
управлять лодкой, даже не видя ее в глаза". Я спросил его еще, но он не
захотел говорить со мной. Позвольте спросить, что это значит?"
-- Когда перевозчик сказал, что его искусству легко может научиться
хороший пловец, он имел в виду, что такой пловец забывает про воду, --
ответил Конфуций. -- А когда он сказал, что ныряльщик может научиться его
искусству, даже не видя лодку в глаза, он говорил о том, что для такого
человека водная пучина -- все равно что суша и перевернуться в лодке -- все
равно что упасть с повозки. Пусть перед ним опрокидывается и перевертывается
все, что угодно, -- это не поколеблет его спокойствия. Что бы с ним ни
случилось, он будет безмятежен! [15]
Конфуций любовался водопадом в Люйляне. Вода в нем низвергалась с
высоты в тридцать саженей, река вокруг пенилась на расстоянии сорока ли. В
те места не осмеливались заплывать ни рыбы, ни черепахи. Вдруг Конфуций
увидел в бурных волнах плывущего человека. Подумав, что кто-то решил таким
образом покончить с жизнью, он послал учеников спасти несчастного. Но в ста
шагах вниз по течению незнакомец сам вышел на берег и пошел вдоль реки,
распустив волосы и весело напевая. Конфуций догнал его и спросил:
-- Я думал поначалу, что передо мной дух, а теперь вижу, что вы --
живой человек. Позвольте спросить, есть ли у вас, великого пловца, свой
Путь?
-- О нет, у меня нет Пути. Я начал с того, что было мне дано от
рождения, вырос в том, что угодно моей природе, и достиг зрелости в том, что
является моей судьбой. Я вхожу в воду с течением, увлекающим на середину
реки, и выхожу с течением, несущим к берегу. Я следую движению вод и не
навязываю волнам свою волю. Вот как я удерживаюсь на плаву.
-- Что значит "начать с того, что дано от рождения, вырасти в том, что
угодно природе, и достичь зрелости в том, что является судьбой"?
-- Я родился на суше и чувствую себя покойно на суше -- вот что значит
"данное от рождения". Я вырос в воде и чувствую себя покойно в воде -- вот
что значит "вырасти в том, что угодно природе". И я живу так, не ведая,
почему я таков, -- вот что значит "достичь зрелости в том, что является
судьбой" [16].
По дороге в царство Чу Конфуций вышел из леса и увидел Горбуна, который
ловил цикад так ловко, будто подбирал их с земли.
-- Неужто ты так искусен? Или у тебя есть Путь? -- спросил Конфуций.
-- У меня есть Путь, -- ответил Горбун. -- В пятую -- шестую луну,
когда наступает время охоты на цикад, я кладу на кончик своей палки шарики.
Если я смогу положить друг на друга два шарика, я не упущу много цикад. Если
мне удастся положить три шарика, я упущу одну из десяти, а если я смогу
удержать пять шариков, то поймаю всех без труда. Я стою, словно старый пень,
руки держу, словно сухие ветки. И в целом огромном мире, среди всей тьмы
вещей меня занимают только крылатые цикады. Я не смотрю по сторонам и не
променяю крылышки цикады на все богатства мира. Могу ли я не добиться
желаемого?
Конфуций повернулся к ученикам и сказал: "Помыслы собраны воедино, дух
безмятежно-покоен..." Не об этом ли Горбуне сказано такое? [17]
Один человек, живший у моря, любил чаек. Каждое утро он уходил на
морской берег плавать вместе с чайками, и к нему слеталось такое множество
птиц, что всех и не сосчитать. Однажды его отец сказал ему:
-- Я слышал, к тебе слетаются все чайки на море. Поймай мне несколько
-- я тоже хочу поиграть с ними.
Когда на следующее утро тот человек пришел к морю, чайки кружились над
ним, но не опускались низко.
Вот почему говорят: "Предел речи -- отсутствие речей. Предел деяния --
отсутствие деяний". Знание, доступное всем, -- поверхностно.
Чжао Сян-цзы охотился с сотней тысяч своих людей в Срединных горах. Он
поджег целый лес, поднеся огонь к высокой траве, и пожар распространился
вокруг на сотни ли. Неожиданно прямо из каменной скалы вышел человек,
поднимаясь и опускаясь вместе с клубами дыма. Все присутствующие подумали,
что видят духа. Пройдя через пламя, словно и не замечая его, человек
неспешно пошел прочь. Чжао Сян-цзы, пораженный увиденным, велел задержать
человека и внимательно оглядел его. Внешность, кожа и лицо незнакомца были
вполне человеческими. Его дыхание и его голос тоже были совсем как у других
людей. Он спросил незнакомца, каким образом он мог жить внутри скалы и
пройти через огонь.
-- А что вы называете скалой и огнем? -- спросил человек.
-- То, откуда ты только что вышел, -- это скала. А то, через что ты
только что прошел, было огнем.
-- Я этого не знал.
Услышал об этой истории вэйский царь Вэнь и спросил Цзы-Ся, ученика
Конфуция:
-- Что это был за человек?
-- Я слышал, как мой учитель говорил, что человек, пребывающий в
гармонии, во всем подобен другим, и ничто не может причинить ему вред или
преградить ему Путь. Пройти через металл или камень, ходить по воде и огню
-- все это возможно.
-- А почему вы сами так не поступаете?
-- Я еще не способен "раскрыть сердце, прогнать мудрствование". Однако
я готов рассказать вам все, что знаю об этом.
-- А почему твой учитель на такое не способен?
-- Мой учитель из тех людей, которые, хотя и могут делать так, могут и
не делать этого.
Такой ответ пришелся по душе царю Вэню.
В царстве Чжэн жил могущественный колдун по имени Ли Сянь, который умел
угадывать судьбы людей -- будет ли человек жить или умрет, спасется он или
погибнет, встретит или не встретит удачу, умрет ли в молодости или доживет
до глубокой старости. Еще он умел предсказывать события, называя и год, и
месяц, и даже день. Так велико было его искусство, что жители Чжэн, завидев
его, обращались в бегство. Когда Ле-цзы увиделся с ним, ему в сердце словно
хмель ударил, и он, вернувшись домой, сказал учителю Ху-цзы: "Раньше я
думал, учитель, что ваш Путь -- выше прочих, но теперь я знаю, что есть и
еще более высокий".
-- Я изучил с тобой писания о Пути, но не вникнул в существо Пути, --
ответил Ху-цзы. -- Постиг ли ты Путь воистину? Даже если кур много, а петуха
на них нет, откуда же возьмутся яйца? Ты чрезмерно стараешься осуществить
Путь в миру, завоевать доверие людей, а потому облик твой слишком выдает
твои намерения. Попробуй привести его сюда, пусть он посмотрит на меня.
На следующий день Ле-цзы привел колдуна к Ху-цзы. Когда колдун вышел,
он сказал Ле-цзы: "Гм, твой учитель -- мертвец, ему не прожить и десятка
дней. Я увидел нечто странное, увидел сырой пепел!"
Ле-цзы вошел в комнату учителя, обливаясь слезами, и передал ему слова
колдуна.
Ху-цзы сказал: "Я только что показался ему в образе Земли, притаился в
незыблемом, но вовеки подвижном. Ему же, верно, привиделось, что жизненной
силе во мне прегражден Путь. Приведи его ко мне еще раз".
На следующий день колдун вновь пришел к Ху-цзы, а уходя, сказал Ле-цзы:
"Счастье, что твой учитель встретился со мной. Ему сегодня намного лучше! Он
совсем ожил! Я вижу, что жизненные силы в нем свободны". Ле-цзы передал
слова колдуна учителю, и тот сказал: "На сей раз я предстал ему зиянием
Небес. Ни имя, ни сущность в нем не гнездятся, а жизненная сила во мне
исходила из пяток. Он, верно, увидел во мне это истечение силы. Приведи-ка
его еще раз".
На следующий день колдун вновь пришел к Ху-цзы и, выйдя от него, сказал
Ле-цзы: "Учитель твой так переменчив! Я не могу разгадать его облик.
Подождем, пока он успокоится, и я снова осмотрю его". Ле-цзы передал слова
колдуна учителю, и тот сказал: "Я предстал ему Великой Пустотой, которую
ничто не одолеет. И вот он узрел во мне глубочайший исток жизненных сил. Ибо
и в стоячей, и в текучей воде есть темные глубины, и насчитывается их всего
девять, а показал я только три. Пусть он придет еще раз".
На следующий день колдун снова пришел к Ху-цзы, но не успел он усесться
на своем сиденье, как в смятении вскочил и выбежал вон. "Догони его!" --
крикнул Ху-цзы ученику. Ле-цзы побежал за колдуном, да так и не догнал его.
А Ху-цзы сказал: "На сей раз я показал ему свой изначальный образ -- каким я
был до того. как вышел из своего предка. Я предстал перед ним пустым,
неосязаемо-податливым; невдомек ему было, кто я и что я такое, вот и
показалось ему, что он скользит в бездну и плывет свободно по лону вод.
Поэтому он убежал от меня".
Тут Ле-цзы понял, что еще и не начинал учиться. Он вернулся домой и три
года не показывался на людях.
Сам готовил еду для жены.
Свиней кормил, как гостей.
Дела мира знать не хотел.
Роскошь презрел, возлюбил простоту.
Возвышался один, словно ком земли.
Не держался правил, смотрел в глубь себя [18].
Ле-цзы отправился в царство Ци, но с полпути повернул назад и встретил
на дороге Бохуня-Безвестного, который спросил его, почему он возвращается
домой.
-- Я испугался!
-- Чего же вы испугались?
-- Я ел в десятке харчевен, и в пяти мне подавали раньше всех.
-- Если это все, то чего же тут страшного?
-- Когда внутренняя цельность в человеке еще не окрепла, она
просачивается наружу и создает вокруг него свечение, которое трогает сердца
окружающих и заставляет их почитать такого человека больше собственного отца
и начальника. А это уже опасно. Ведь хозяин харчевни думает только о том,
чтобы продать свой рис и похлебку, далеко идущих намерений у него нет. Если
человек, который получает от меня так мало, ценит меня так высоко, то как же
поступит властитель десяти тысяч колесниц, который отдает все свое время
царству и все свои знания управлению? Правитель Ци пожалует мне какую-нибудь
должность и будет ожидать, что я успешно справлюсь со своими обязанностями.
Вот что встревожило меня.
-- Прекрасное наблюдение! -- воскликнул Бохунь-Безвестный. -- Но даже
если вы останетесь дома, то другие люди будут докучать вам просьбами.
Некоторое время спустя Бохунь-Безвестный пришел к Ле-цзы и у дверей его
дома увидел множество туфель, оставленных посетителями. Бохунь встал лицом
на север, оперся на посох и прислонился к нему щекой. Постояв так немного,
он вышел, не сказав ни слова. Привратник доложил об этом Ле-цзы. Тот
бросился за ним вдогонку босиком, держа туфли в руке, и догнал его уже у
ворот.
-- Поскольку вы пришли ко мне, уважаемый, не соблаговолите ли вы дать
мне наставление? -- обратился Ле-цзы к Бохуню-Безвестному.
-- Довольно! -- ответил Бохунь-Безвестный. -- Я уже сказал вам
откровенно, что другие станут докучать вам просьбами. Так оно и вышло. И
дело не в том, что вы можете позволить им делать это, а в том, что вы не
можете запретить им поступать так. Для чего вам общение с этими людьми,
мешающее вашему спокойствию? Если вы хотите произвести впечатление, это
расстроит вашу внутреннюю гармонию и не принесет добрых плодов. Никто из
ваших приятелей не скажет вам ничего дельного, все их пошлые слова -- словно
яд. Если мы не стараемся друг друга пробудить, как мы будем мужать? [19]
Ян Чжу поехал на юг и добрался до царства Пэй. Когда Лао-цзы уезжал на
запад, в царство Цинь, Ян Чжу вышел за город, чтобы поприветствовать его.
Лао-цзы встал посередине дороги, подняв взор к небесам, и сказал со вздохом:
-- Когда-то я думал, что тебя можно чему-то научить, но сейчас я вижу,
что это невозможно.
Ян Чжу ничего не ответил. Когда путники прибыли в его дом, он подал
Лао-цзы полотенце, гребень и таз с водой для омовения. Сняв туфли за дверью,
он на коленях подполз к Лао-цзы и сказал:
-- Учитель, только что вы подняли свой взор к небесам и сказали:
"Когда-то я думал, что тебя можно чему-то научить, а сейчас вижу, что это
невозможно". Ваш ученик хотел попросить вас разъяснить смысл этих слов, но
вы все шли вперед, и я не посмел обратиться к вам с вопросом. Теперь же
осмелюсь спросить вас, в чем моя ошибка?
Лао-цзы ответил:
-- Сколько высокомерия в твоем взгляде! Кто может ужиться с тобой?
Самая чистая белизна кажется чуть запачканной,
В совершенной добродетели как будто чего-то не хватает.
Ян Чжу переменился в лице и сказал: "Почтительно слушаюсь!"
Прежде Ян Чжу в каждой харчевне приветствовали и провожали жильцы,
хозяин подавал ему сиденье, хозяйка подносила полотенце и гребень, сидевшие
в доме уступали место на циновке, гревшиеся давали место у очага. Когда же
он вернулся, постояльцы стали спорить с ним за место на циновке [20].
Ян-цзы путешествовал по царству Сун и остановился на ночлег в
придорожной харчевне. У хозяина харчевни было две наложницы: одна красивая,
другая уродливая. С дурнушкой он обращался почтительно, а с красавицей был
груб. Когда Ян-цзы спросил о причине такого поведения, малолетний сын
хозяина ответил: "Красавица думает о себе, что она красива, а мы не знаем, в
чем ее красота. Дурнушка думает о себе, что она уродлива, но мы не знаем, в
чем ее уродство".
-- Запомните это, ученики, -- сказал Ян-цзы. -- Если вы будете жить
мудро, но не считать себя мудрецами, вас всюду будут любить! [21]
В Поднебесном мире есть Путь, благодаря которому всегда одерживают
победу, и есть Путь, благодаря которому не побеждают никогда. Первый зовется
слабостью, второй зовется силой. Узнать их легко, но люди не желают их
знать. Поэтому древние говорили: "Сильные стараются превзойти тех, кто
слабее их, а слабые желают превзойти тех, кто сильнее их". Человек,
старающийся превзойти тех, кто слабее его, оказывается в опасности, когда он
встречает того, кто сильнее его. Но человеку, который желает превзойти того,
кто сильнее его, ничто не угрожает. Есть изречение, гласящее: "Этим ты
побеждаешь свое тело и делаешь его своим слугой; этим ты заставляешь целый
мир служить себе". Оно означает, что ты побеждаешь не других, а себя и ищешь
должное применение не другим, а самому себе.
Юй Сюн сказал:
Если хочешь быть твердым, оберегай твердость мягкостью.
Если хочешь быть сильным, поддерживай силу слабостью.
Когда мягкое накапливается, появляется твердость.
Когда слабость накапливается, появляется сила.
Смотри, как это скапливается, и ты постигнешь корень всех удач и бед.
Сильные побеждают тех, кто слабее их, а когда они встречают равного,
они не имеют преимущества.
Слабые побеждают тех, кто сильнее их, и сила их неизмерима.
Лао-цзы сказал:
Если войско могучее, оно погибнет.
Если дерево сильное, оно сломается.
Мягкое и слабое -- это жизнь.
Твердое и сильное -- это смерть [22].
Человек может быть подобен нам обликом, но ум его может не быть подобен
нашему. Или он может быть подобен нам умом и не быть подобным нам обликом.
Мудрый предпочитает быть подобным умом, а обыкновенные люди любят тех, кто
похож на них обликом, и избегают тех, кто на них не похож.
Всякий, чей рост достигает шести вершков, у кого руки не похожи на
ноги, на голове растут волосы, а зубы спрятаны во рту, зовется "человеком",
но у этого человека может быть сердце дикого зверя. Однако ж люди все равно
примут его как себе подобного. Всякое существо, которое имеет крылья на
спине или рога на голове, могучие клыки и острые когти, кто летает по
воздуху или бегает по лесам, зовется "зверем" или "птицей", однако же у
зверя и птицы тоже есть сознание, подобное человеческому. И все-таки люди не
сочтут их за подобных себе, потому что обликом они отличны от людей.
Когда Желтый Владыка бился с Яньди на равнине Фань-цюань, он поставил
впереди медведей, волков, леопардов и тигров, а знаменосцами у него были
орлы, фазаны, коршуны и кречеты. Вот что значит подчинять зверей и птиц
силой. Когда Яо поручил Кую заведовать музыкой, тот, ударяя в каменные
пластины, заставлял зверей пускаться в пляс, а стоило ему сыграть на свирели
мелодию Сяо-шао, как пара фениксов прилетала во дворец и исполняла танец.
Вот что значит завораживать зверей и птиц музыкой. Чем же сознание птиц и
зверей отличается от человеческого? Поскольку они отличаются от людей
обликом и голосом, мы не знаем, как общаться с ними, но мудрый все знает и
все понимает, оттого он может привлечь к себе зверей и птиц и сделать их
своими слугами.
Сознание зверей и птиц по природе подобно человеческому. Как и мы, они
стремятся уберечь свою жизнь, и им нет нужды для этого учиться у человека.
Самец и самка спариваются, мать и дитя тянутся друг к другу; они избегают
ровных мест и селятся в недоступных местах, не любят холода и радуются
теплу. Они живут стаями, передвигаются строем, детеныши держатся в середине,
а взрослые -- по краям; они ведут друг друга к воде и зовут друг друга,
когда находят пищу. В глубокой древности люди и звери жили сообща, держались
дружно. А во времена Пяти Царей и Трех Правителей животные были напуганы и
потому разбежались в разные стороны. А в наш смутный век они прячутся в
норах и дуплах, чтобы спасти себя.
Даже и ныне в восточной стране Цзе многие люди понимают речь животных.
Такое возможно даже при наших ограниченных знаниях. Великие мудрецы
древности знали обычаи всех существ в мире и понимали голоса всех зверей и
птиц. Они умели призывать к себе животных и наставлять их, словно людей.
Истинные мудрецы способны общаться с духами, призывать к себе людей со всех
сторон света и собирать вокруг себя и птиц, и зверей, и насекомых, а это
означает, что между всеми существами мироздания нет больших отличий в их
сознании. Древние мудрецы знали это, а потому не обходили своими
наставлениями никого из живущих в этом мире.
В царстве Сун жил человек, который очень любил обезьян и держал у себя
целые обезьяньи стаи. Он мог читать мысли обезьян, и обезьяны тоже его
понимали. Его семья жила впроголодь, потому что он тратил все свои доходы на
обезьян. В конце концов ему стало совсем туго, и он решил давать обезьянам
меньше корма. Опасаясь, что обезьяны взбунтуются, он задумал обхитрить их.
-- Если я буду давать вам по три ореха утром и по четыре вечером, что
вы скажете? -- спросил он обезьян. Обезьяны пришли в ярость. Тогда человек
сказал:
-- А хватит ли вам, если я буду давать вам четыре ореха утром и три
вечером?
Обезьяны были очень довольны и быстро успокоились. Точно так же умный
человек обманывает глупого. Мудрый своей мудростью заманивает простаков в
клетку, точь-в-точь как владелец обезьян поступает со своими животными.
Ничего не меняя ни по названию, ни по сути, он умеет вызывать в других то
радость, то гнев [23].
Цзи Син-цзы растил бойцовского петуха для государя. Прошло десять дней,
и государь спросил: "Готов ли петух к поединку?"
-- Еще нет. Ходит заносчиво, то и дело впадает в ярость, -- ответил Цзи
Син-цзы.
Прошло еще десять дней, и государь снова задал тот же вопрос.
-- Пока нет, -- ответил Цзи Син-цзы. -- Он все еще бросается на каждую
тень и на каждый звук.
Минуло еще десять дней, и царь вновь спросил о том же.
-- Пока нет. Смотрит гневно и силу норовит показать.
Спустя десять дней государь опять спросил о том же.
-- Почти готов, -- ответил на этот раз Цзи Син-цзы. -- Даже если рядом
закричит другой петух, он не беспокоится. Посмотришь издали -- словно из
дерева вырезан. Жизненная сила в нем достигла завершенности. Другие петухи
не посмеют принять его вызов: едва завидят его, как тут же повернутся и
убегут прочь [24].
Хуэй Ан пришел к сунскому царю Кану. Царь Кан топнул ногой, кашлянул и
сказал грозно:
-- Мне по душе лишь отвага и сила, я не люблю тех, кто болтает о
человечности и долге. Чему можешь ты научить меня?
-- Положим, ваш слуга знает способ сделать так, чтобы любой, сколь бы
храбр и силен он ни был, не смог бы ударить и сразить вас, ваше величество.
Хочется ли вам узнать этот способ?
-- Прекрасно! Вот что я хочу знать!
-- Но даже если вас не могут сразить, все же для вас сие унизительно.
Положим, я знаю способ сделать так, что никто в мире, как бы храбр и
силен он ни был, даже и помыслить не смел о том, чтобы ударить вас. Положим,
я знаю способ устроить так, что никто в мире и думать не будет о том, чтобы
причинить вам зло. Положим, я знаю способ заставить каждого человека,
мужчину или женщину, любить вас и всячески вам помогать. Все эти три способа
лучше отваги и силы. Не соблаговолите ли узнать, что они такое?
-- Поистине, вот что хотелось бы мне, единственному, знать!
-- Как раз этому учат Конфуций и Мо Ди. Конфуций в Мо Ди стали
государями, не имея царства, и управляли, не имея подданных. Все люди в
мире, мужчины и женщины, стояли на цыпочках и смотрели в их сторону,
вытягивая шеи, желая угодить им и уберечь от невзгод. Вы, ваше величество,
владеете десятью тысячами колесниц. Если вы захотите быть таким, как эти
мужи, то все люди, живущие в границах вашего царства, будут
благоденствовать. Тогда вы намного превзойдете Конфуция и Мо Ди.
Царь Кан не нашелся что ответить, Хуэй Ан же не мешкая ушел.
Царь сказал людям своей свиты:
-- Как ловко говорил этот гость! Мне, единственному, и возразить
нечего!
[此贴子已经被作者于2006-6-20 17:30:58编辑过]
